Их путь был долгим, они шли по бесконечным грязным коридорам, переходя из купола в купол. Здесь не было даже роботов-уборщиков — люди, с трудом зарабатывающие на хлеб, не могли себе это позволить. Но худшим во всем этом запустении являлось то, что на стенах не было никаких надписей. Ведь везде, во всех местах проживания, где царят подобные нищета и беспорядок, стены и двери испещрены надписями, рисунками и царапинами. Джосс знал, что таким образом люди выражают свои эмоции, свое недовольство. Здесь же как будто у людей уже не было сил жаловаться, или еще хуже — царили полное равнодушие и апатия. Те редкие прохожие, которых они встречали, выглядели какими-то скрытными и обеспокоенными. Джосс догадывался, что это частью из-за их устрашающей полицейской формы. Как радушно они с Ивеном ни улыбались, люди шарахались, горбились и ускоряли шаг.

— Ничего, скоро они к нам привыкнут, — сказал Джосс, когда они подходили к месту, где сдавались комнаты.

— М-да… — задумчиво проронил Ивен. По дороге он больше внимания уделял самим людям, чем окружающему пейзажу. Джосс уже не раз отмечал, сколь его напарник был наблюдателен и прозорлив, и, самое поразительное, сколько сострадания светилось подчас в его больших и строгих голубых глазах. Честно говоря, Ивен, на первый взгляд, походил на тупого, вооруженного до зубов головореза, но на самом деле он был добр и чуток.

Хотя правда и то, что многие преступники поплатились жизнью, однажды встав у него на пути. «Люди, не задумываясь, стреляют в полицейского в форме, — размышлял Джосс, — и очень удивляются, когда тот стреляет в ответ. Стреляет и не промахивается…»

За столиком в куполе-гостинице сидел маленький лысый человечек с тощим вытянутым лицом. Джосс поклялся бы, что перед ними скупердяй-ростовщик XVIII века.

Он посмотрел на вошедших, как на необычных, редких жуков, из которых тем не менее нужно вытянуть побольше денег, прежде чем раздавить.